Послушать Лоренцо, так эти palle символизировали отверстия в щите одного из рыцарей Карла Великого, храброго Аверардо, победившего свирепого великана. Карл Великий был настолько поражен этой победой, что позволил Аверардо создать себе герб из побывавшего в битве щита. Медичи объявили храброго рыцаря своим предком, и семейство владело этим гербом в течение многих веков. Клич «Palle! Palle! Palle!» собирал людей под знамена Медичи. А о Козимо Старшем говорили, что он метил своим гербом даже отхожие места в монастыре.

Барончелли отсутствующим взглядом скользил по медальонам. На одном была изображена Афина, защищавшая город, названный в ее честь; сюжет другого медальона рассказывал об Икаре, взмывшем под небеса.

Потом он опустил взгляд на центральное украшение двора, бронзовую фигуру Давида, выполненную Донателло. Скульптура всегда поражала Барончелли своей женственностью. Из-под соломенной шляпы пастуха выбивались длинные локоны; обнаженное округлое тело было напрочь лишено мужской мускулистости. Одна рука, согнутая в локте, покоилась на бедре совсем по-девичьи.

Однако в этот день Барончелли составил совершенно другое впечатление о скульптуре. Он разглядел холодность взгляда Давида, смотревшего на голову поверженного Голиафа; он увидел, насколько остр огромный меч в правой руке юноши.

«Какая роль уготована мне сегодня? — подумал Барончелли. — Давида или Голиафа?»

Рядом с ним расхаживал Франческо де Пацци, сцепив руки за спиной и устремив свои маленькие глазки вниз, на отполированный мрамор. «Джулиано лучше бы не медлить, — подумал Барончелли, — иначе Франческо начнет изрыгать проклятия вслух».

Но Джулиано все не появлялся. Вернулся слуга, миловидный юноша, всего лишь винтик хорошо отлаженного механизма, каковым являлся дом Медичи; на лице молодого человека застыла отрепетированная маска сочувствия.

— Господа, простите меня. Мне очень неприятно сообщать вам, что хозяин сегодня неважно себя чувствует и потому не может принять гостей.